В «Простой просьбе» первой удар наносит цвет. Ещё до того, как прозвучит хоть одна реплика, палитра уже всё сказала. Персонаж Блейк Лайвли двигается по экрану в жёстких блоках тёмно-синего, угольного и белого, силуэты выверены почти как архитектура. Геройня Анны Кендрик появляется в мягких принтах и пастельных оттенках. Это столкновение — не просто декоративный приём, а первый встроенный детектор лжи: он молча подсказывает, кто управляет рассказом, а кто наивно думает, что просто зашла в гости к подруге.
Костюм дальше превращается в сквозную шутку о подмене личности. Каждый идеально сидящий костюм, каждый расстёгнутый воротник фиксирует смещение баланса сил так же педантично, как финансовый отчёт фиксирует marginalные колебания. Как только на экране возникает якобы непринуждённый момент, ткани вдруг «расслабляются», но цветовая температура остаётся холодной. Так визуально обозначается распад морального порядка истории, даже если диалоги в этот момент строятся на остроумных шуточках. Когда ключевой персонаж возвращается в почти точной рифме с прежним нарядом, зритель уже настроен не верить словам задолго до того, как сюжет официально раскроет аферу.
Кадрирование доводит комедию до конца. Камера снова и снова «запирает» героев в проёмах дверей, отражениях в стекле, за кухонными островками, превращая пригородную архитектуру в бесконечную визуальную шутку о слежке. Общие планы задерживаются ровно настолько, чтобы успеть показать лишний предмет или несимметричную композицию, которая противоречит тому, на чём настаивают персонажи. Благодаря тому, что фильм строго следует этой визуальной грамматике, каждая ложь воспринимается не как шок, а как отточенная панчлайн, а триллерная конструкция становится просто механизмом доставки шуток о том, как легко люди выдают свои секреты на виду у всех.
