Обычный средиземноморский луковичный цветок превратился в предмет роскошных сделок. Гиацинт, долгое время считавшийся скромным садовым растением, стал биржевым товаром, который на европейских цветочных рынках мог стоить не меньше тюльпана.
Переломным моментом стало то, что селекционерам удалось закрепить у гиацинтов устойчивые, редкие расцветки. Новые сорта появлялись в малом количестве, размножались медленно, и каждая луковица становилась чем‑то вроде лимитированного тиража. Такое сочетание дефицита и наглядной новизны привлекло коллекционеров, уже знакомых со спекуляциями на тюльпанах. Питомниководы и маклеры начали воспринимать сорта с именами как отдельные продукты: им назначали прайс‑каталожные цены и вели историю их котировок почти как по товарному индексу.
Со временем гиацинты обрели и символический капитал. Плотные соцветия и сильный аромат делали их идеальным украшением городских интерьеров, а владение ими превращалось в демонстрацию утонченного вкуса и покупательной силы. По мере усиления статусной гонки цены все больше отрывались от реальных затрат на выращивание и подчинялись знакомой логике предельной полезности: чем редче и заметнее сорт, тем выше кажущаяся выгода в виде престижа. На гиацинты стали заключать контракты, давать обещания на будущие поставки и перепродавать права владения, хотя сами растения не успевали размножаться в такт спросу. Так вокруг одного цветка возникла локальная мини‑мания, напоминавшая тюльпановый бум и основанная на тех же механизмах дефицита, моды и социальной конкуренции.
