Маяки начали говорить светом задолго до того, как в море пришло радио. С берега это выглядит просто: башня мигает в темноте. Но для корабля далеко в открытой воде такая вспышка была не случайным мерцанием, а точным сигналом. Ритм задавали почти с часовой аккуратностью, чтобы штурман мог сверить его с картой и без ошибки понять, какой именно участок берега впереди.
Самое важное случилось в тот момент, когда маяк перестали воспринимать как неподвижный фонарь. Его превратили в машину, которая передаёт сведения. Лампу заключили в многогранную линзу Френеля: её кольцевые призмы собирали рассеянный свет в узкий, очень яркий луч. А всю эту стеклянную систему поставили на вращающийся механизм с приводом, который вёл луч по кругу с жёстко заданной скоростью.
Вот откуда у маяков появился собственный характер. Меняли число панелей, добавляли непрозрачные заслонки, подбирали период вращения — и каждая станция получала свой рисунок света: одна короткая вспышка, двойная серия, длинная и короткая, или провалы темноты между импульсами, тоже строго отмеренные. На морских картах эти коды печатали рядом с крошечными значками башен, и офицер с секундомером мог ночью буквально читать горизонт и определять своё место даже в двадцати с лишним милях от берега.
